Владимир Кнари

Мертвый город (хроника истерии)

 

8 часов до

    Людей на улице было немного. В этот час каждый старался либо замкнуться в себе, оставшись наедине с одиночеством и пустотой, либо же предаться самым низменным и похотливым желаниям, которые до этого пытался затолкать подальше в свое естество. Да и не любой решится выбраться на улицу в такую метель.
    Что ж, Диму это только порадовало. Совершенно не хотелось видеть сейчас горланящую толпу, а еще хуже - столкнуться с кем-то из знакомых. Он не встретил и десятка прохожих, пока шел от дома до завода, да и среди них лишь один произвел впечатление спешащего по делам человека, остальные же явно лишь праздно шатались по улице, не найдя лучшего способа убить оставшееся время.
    Почему бы и нет? - подумал Дима. - Чем такой способ хуже других? Вообще, что сейчас лучше, а что хуже, когда до конца света осталось каких-то жалких восемь часов? Зачем вот, например, мне понадобилось тащиться сюда сквозь метель, которую никто не ждал в середине весны? Видно, вся природа гневается и готовится к неминуемому концу. - Он с некоторой злостью толкнул металлическую калитку на проходной, и та жалостливо скрипнула в ответ.
    - Кто это? - тут же отозвался на скрип старческий голос из сторожки.
    Ого! А ведь дядя Вова здесь, кто бы мог подумать...
    Дима подошел к окну, прижался к нему лбом, пытаясь в темноте небольшой комнатушки разглядеть говорившего.
    - Дядя Вова, это я, Дима Беренков.
    Старик наконец нашарил свои очки, нацепил их на нос и все равно подслеповато поглядел сквозь стекло на неожиданного посетителя.
    - А... ты, Дима... Чего ж ты пришел, завод ведь не работает. - Даже не дожидаясь ответа, дядя Вова махнул рукой: - Ай, заходи, раз уж здесь.
    Дима открыл дверь и окунулся в теплоту уютной сторожки.
    - Да знаю я, дядя Вова, знаю. Но и дома сидеть не могу, - запоздало ответил он. - Может, я и сам не знаю, зачем пришел, - тихо добавил он себе под нос, а затем вновь обратился к старику. - Вы вот тоже здесь, как погляжу. - Он без приглашения уселся на свободный стул и протянул онемевшие руки к радиатору, с завистью покосившись на металлическую кружку, от которой так и веяло жаром и ароматом только что заваренного чая.
    - Здесь, здесь, - прошамкал старик, роясь в ящике стола. - Куда мне деться-то? Конец света, не конец, а привык я уж тут сидеть, что поделаешь... О! - Он наконец нашел то, что искал, и поставил на стол вторую металлическую кружку. - Чай будешь? Я тут про запас заварил, как знал, что кто-нибудь заглянет на огонек.
    - Не откажусь.
    Дядя Вова, не жалея, налил заварки с полкружки, а затем долил кипятком из небольшого чайничка.
    Минут пять они молча смаковали чай, думая каждый о своем. Затем сторож нарушил молчание:
    - Вот скажи мне, Дима, почему так получается? Столько лет жили, верили в свое правое дело, а потом - бац! Не в то верили, оказывается. Зря царя скинули, зря от Бога отреклись! Может, потому и пропадаем сейчас, что тогда отреклись, а теперь вновь уверовать не смогли?
    - Почему же не смогли? - Дима развалился на стуле, как на мягком кресле, быстро разомлев с холода от горячего. - Да в эту минуту, поди, почти каждый либо в храме Божьем, либо дома перед иконой сидит. Все веруют. Даже, вон, президент давеча по телевизору покаяться призывал, чтобы чистыми пред Богом предстать.
    - Так-то оно так, - вздохнул сторож. - Да не так. Не от веры туда идем, а от страха. Боятся люди, что в ад этот чертовый попадут, вот и бросились грехи замаливать, думают, прибежали сейчас в храм, пожертвовали ненужные уже деньги на Божьи дела, ударились лбом перед иконой - и все, Господь уже простил их. А если же он и есть, Господь, то маловато этого будет, я так думаю. По мне, живи ты по совести всю жизнь, и в церковь можешь не идти. А если ж кутил, Бога в себе не чуял, то и сейчас тебе он не поможет, как ни крутись.
    - Вот уж не знал, что ты в Бога уверовал на старости лет, - удивился Дима.
    - А я и не уверовал, - возмутился старик. - Нет, я тебе так скажу: коли Бог и есть, то он вот здесь сидит, - он ткнул себя кулаком в грудь, - здесь, и только здесь. Совесть твоя - вот и есть Бог! Един во всех лицах! Потому и не поможет это все... - он указал через окно на огромный плакат на торце заводского корпуса, уже порядком примелькавшийся за последние полгода.
    "А ты искупил свои грехи?!" - вещала надпись на нем. А нарисованный священник очень сильно напоминал Диме солдата-красноармейца, который во время войны точно так же вопрошал со стен: "А ты записался добровольцем?" Та же вытянутая рука с указующим пальцем, тот же взгляд, от которого невозможно уйти, прожигающий тебя насквозь...
    - Показуха все это... - тихо проговорил дядя Вова и одним глотком допил свой чай, заставив Диму задуматься, а не добавил ли туда старик чего для крепости.

6 часов до

    Лариса чуть не обожглась, когда сын вдруг дернул ее сзади за халат.
    - Ой ты, Господи! - вскрикнула она, отпрыгивая от плиты.
    Дениска упал и сразу же заплакал.
    - Ну, успокойся, сыночек, - Лариса склонилась над малышом, обняла его и погладила по голове. - Извини, малыш, мама не хотела. - И когда всхлипывания стали тише, строго добавила: - Но и ты больше не пугай так маму, хорошо?
    Малыш кивнул и уткнулся лицом в халат, обняв Ларису своими маленькими ручками. Она прижала его покрепче к себе и снова ласково спросила:
    - Ну, что ты хотел, малыш?
    Дениска всхлипнул еще раз, скорее для приличия, чем от боли, и немного обиженным, но требовательным тоном сказал:
    - Мам, дай вкусненького.
    - Где же я тебе возьму сейчас вкусненького? - Дениска опять начал всхлипывать. - Ну ладно, иди в комнату, сейчас я что-нибудь принесу. - Она опустила мальчишку на пол, несильно хлопнула его пониже пояса: - Беги.
    Обрадованный малыш уже с криками радости убежал в комнату.
    - Что же тебе сделать-то? - тихо запричитала Лариса. - Сейчас придумаем.
    Она достала сахар, зачерпнула его ложкой и немного полила водой. Затем зажгла газ и стала подогревать ложку, как делала это еще в детстве. Спустя некоторое время леденец был готов.
    Дениска с воплями радости принял угощение, а Лариса ушла на кухню готовить дальше (зачем, она не знала и сама). Но что-то перевернулось внутри нее, она подошла к окну, взглянула на небо, сокрытое сейчас тучами и хлопьями снега, и со слезами на глазах произнесла:
    - Зачем? Зачем ты лишаешь их сейчас всех этих маленьких радостей?
    Вдруг телевизор в комнате чуть ли не заорал, поддавшись детским пыткам, и Лариса отчетливо услышала настолько знакомый теперь голос Патриарха:
    - Готовьтесь, лишь самые достойные будут допущены Им, Судный час уже близок. Когда в последний раз сойдутся луна и солнце, души ваши предстанут пред Ним... Покайтесь, и будьте готовы...

4 часа до

    В цеху царил полумрак, и Диме не захотелось включать свет. Очень кстати сейчас была такая мрачная атмосфера. Станки неясными силуэтами напоминали чудовищ, которых, если верить священникам, скоро можно будет увидеть воочию, когда Тьма спустится на мир.
    Неестественная тишина, не воцарявшаяся здесь на протяжении многих лет, теперь стала полновластной хозяйкой. Зачем работать станкам, если производимые ими детали уже никому не понадобятся?
    Не без труда найдя свое рабочее место, Дима открыл защитный кожух на станке, с нежностью провел рукой по остановившимся механизмам, на ощупь, по памяти проверил, все ли в порядке. Потом двинулся вокруг, но тут под ногой что-то зашуршало. Дима достал зажигалку и в свете маленького огонька разглядел, что это все тот же плакат, только уменьшенная копия. Он поднял лист, поставил на станок, а сам двинулся сначала влево, потом вправо, неотрывно глядя в глаза нарисованному священнику. Тот не отпускал его. "А ты искупил свои грехи?" - стучала фраза в мозгу. Все так же глядя на картинку, Дима достал сигарету, вставил ее в рот, затем смял плакат и поджег его зажигалкой. Когда тот заполыхал, Дима прикурил от его огня.
    Пыхнув дымом, он произнес вслух: - Искупил, не искупил, какая теперь разница? - Плакат почти догорел в его руке, и он бросил его на пол, тщательно растоптав тлеющие остатки.
    - А что такое грехи?
    От этого громко произнесенного вопроса сердце Димы подпрыгнуло к горлу. Он резко развернулся, пальцы сами чиркнули зажатую в руке зажигалку, и в свете маленького огонька Дима увидел задавшего вопрос.
    О, Господи... Послал же Бог такого идиота на душу. Это был местный дурачок, которого мальчишки прозвали Додиком. У Додика была крайне интересная внешность - приплюснутый сверху череп и огромные, торчащие в стороны уши. А вот глаза глупыми отнюдь не выглядели.
    - Что ты тут делаешь? - почти прокричал Дима.
    - Не было никого, - на этот раз почти шепотом ответил Додик. - Тихо. Спокойно. - Он погладил безмолвные механизмы, будто домашнюю собачку. - Все ушли, никто не гонит, - он пошел вдоль ряда станков, так же поглаживая другие, - никто не кричит. - На расстоянии метров в пять, когда его лицо уже тяжело было разобрать в неярком свете зажигалки, он вдруг обернулся и опять громко спросил:
    - Что такое грехи?
    - А тебе зачем? - глупо в ответ спросил Дима.
    - Ну, на этой бумаге, что вы сожгли, - Додик указал на пепел на полу, - на ней было написано: "А ты искупил свои грехи?"
    - А что такое "искупить" - ты знаешь? - так и не ответил на вопрос Дима.
    - Нет, - честно признался Додик.
    - Тогда почему про грехи спрашиваешь?
    Додик пожал плечами и снова тихо ответил:
    - Не знаю, просто так... Так что это?
    - Ну, это такие вещи, которые делать не стоит, - как мог, объяснил Дима.
    - А что такое "искупить"?
    - Ну, а это - как бы попросить прощения за сотворенные тобой грехи. Ясно?
    Додик задумался, опустился на корточки и начал что-то выводить пальцем на пыльном полу. Затем поднялся, сделал пару шагов к Диме и тихо, почти шепотом спросил:
    - А зачем делать грехи? - не дожидаясь ответа, он повернулся и двинулся вдоль станков в темноту цеха.
    Дима даже обрадовался его внезапному уходу, так как ответ на этот вопрос Додика найти не мог...

2 часа 47 минут до

    Их лица все эти годы стояли перед ним, он гнал их от себя, пытался забыться в выпивке, но они продолжали преследовать его. Они всегда были с ним, лица тех несчастных, которых приказывали сослать на "десять лет без права переписки". Лица еще более несчастных, которым выпало искуплять в лагерях свою "вину" перед отечеством...
    А ведь он мог тогда отказаться, мог, пусть даже став в один строй рядом с ними... У стенки или за ней...
    Дядя Вова допил очередную кружку чая, вымыл и спрятал ее назад в ящик. Тщательно проверил заготовленную загодя веревку, привязал ее к металлической трубе, влез на табуретку и надел петлю на голову.
    - Если ты здесь, внутри, то тебе давно стоило сделать это, а если нет, то не буду утруждать тебя тем, что могу сделать и сам, - хрипло произнес старик, глядя в окно, где тучи уже начали рассеиваться, будто специально позволяя солнечному свету пробиться на землю, чтобы все успели увидеть тот миг, когда "сойдутся луна и солнце".
    - Показуха все это... - вновь сказал он и оттолкнул табуретку...

1 час 45 минут до

    Никакие голоса хористов уже не могли заглушить те стенания, тот вой обреченных, что разносился под куполом храма. Несколько тысяч людей сумели впихнуться вовнутрь и еще больше стояли снаружи, пытаясь в последний миг быть как можно ближе к Богу, надеясь на спасение, в которое они не верили...
    Люди рыдали, моля о прощении, мало задумываясь над тем, за что... Люди рыдали, а хор пел... Очень чинно пел здесь, в центре Москвы, и совсем по-другому, весело, с плясками, пел хор в центре Чикаго.
    Все церкви мира и многочисленные секты ждали наступления рокового часа, который уже несколько раз назначали, но потом откладывали разные "предсказатели". И именно в этот раз почему-то все церкви разом признали наступление Судного дня...
    Все наспех отпускали грехи, уже давно не выдерживая полной процедуры, так как желающие исповедаться прибывали и прибывали...

47 минут до

    Решение далось ей не сразу.
    Со слезами на глазах Лариса взяла две таблетки, налила стакан воды.
    - Выпей, Дениска, выпей. Так надо.
    Малышу явно не хотелось пить лекарство, он отворачивался, пытался выплюнуть его.
    - Выпей, и мы пойдем баиньки... - Наконец Ларисе удалось запихать таблетку сыну, тот проглотил ее, и лишь после этого она сама выпила вторую.
    Взяла сына на руки, уложила его на кровать:
    - Теперь мы будем спать. Долго-долго. И тебе приснятся хорошие сны, - и тихо запела любимую с детства колыбельную: "За печкою поет сверчок, угомонись, не плачь, сынок..."
    Когда Дениска задремал, она легла рядом и, закрыв глаза, рыдая произнесла:
    - Прости меня, Господи, прости... Пусть лучше так... Тихо и спокойно...

3 минуты до

    Дима и сам не знал, зачем достал старый отцовский револьвер. Но оружие в руках придавало сейчас какой-то решимости. Вот только для чего?
    Он включил телевизор и радио на полную громкость, чтобы заглушить крики истерии, доносившиеся, как ему казалось, отовсюду.
    На экране сменялись кадры прекраснейших пейзажей, эпизодов истории человечества, достижений мысли... И все это сопровождалось великим "Адажио" Томасо Альбинони...
    Неизвестный ди-джей радио не отставал от телевидения. В этот миг он не нашел ничего лучшего, как включить перед своим уходом (или помрачением?) бессмертный "Реквием" Моцарта, как бы насмехаясь над последними слушателями.
    "Прими их души, Господи..."
    Но даже музыка не могла заглушить то, что творилось сейчас у него внутри.
    Сначала Додик со своими дурацкими вопросами, а потом ужасный труп с вывалившимся языком... И яркое солнце, глядящее на это, такое неуместное в последние минуты существования человечества.
    "Зачем делать грехи?.. Прими их души, Господи..."
    Солнце стало меркнуть, Тьма все больше сгущалась, а два оркестра гремели...
    Дима не выдержал напряжения и с диким воплем схватил старый пистолет. Гром музыки заглушил еще один отчаянный выстрел...

Время отсчета

    Солнце скрылось за диском луны, и крик ужаса прокатился по всей планете, переходя в предсмертные хрипы...

2 часа 11 минут после

    Солнце светило вовсю.
    Додик брел по улице, сопровождаемый целой сворой собак, наряженных цветными бантами и лентами. Собаки весело лаяли и норовили лизнуть его руки, когда он гладил одну из них.
    А он шел по тихой улице, глядя на развешанные там и тут плакаты со странными и непонятными словами. Шел, а солнце отражалось тысячью зайчиков в недавно наметенных сугробах, как бы говоря: "Плюнь на все и радуйся жизни"...

© Владимир Кнари 09.01.2000, 14.01.2000, 08.03.2000
Минск


Главная страница ] [ Об авторе ] [ Произведения ] [ Записки хомяка Глюка ] [ Блог ]

Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
Спонсирование и хостинг проекта осуществляет компания "Зенон Н.С.П.".